Мы ехали вдвоем в четырехместном купе. Этот пожилой мужчина с вываливающимся животом и непонятными коробками оказался надежным. Сидит, моргает мелкими и загнутыми ресницами, внешние уголки глаз поднимаются кверху, нос грушевидный, подтяжки на футболке - то ли Карлсон, то ли гигантский гном. Волшебник. Построил девять компреccорных станций и один дом - с крышей, как у китайской пагоды, посадил сто девяносто деревьев, стал дедом восьми внуков. Счастлив, как могут быть счастливы, видимо, только мои попутчики в поездах: они сами делают ветчину и вино, а в детстве ходили в школу через реку - река то и дело смывала мост, унося его вниз по течению; у них глаза чистых цветов, кожа кровь с молоком, крепкие семьи и спортивные разряды. Даже болгарка, с которой мы ехали из Одессы полтора года назад, всё то время, пока зареванный поезд нехотя искал обратную дорогу среди цветущих вишен, рассказывавшая, как ее бросал муж-негодяй и как она сейчас крутится на московских стройках, а дочь ее мыкается на Привозе, хорошо, что не на Седьмом километре, - даже эту болгарку встретил в Москве какой-то положительный тип, не вписавшийся в сюжет ее печального рассказа. А болгарин встает в пять утра и идет разговаривать с деревьями. Он очень любит разговаривать с деревьями. Наш человек. Потом он садится в самолет и летит на север. Там решает вопросы. Потом идет париться в бане - в настоящей русской бане, а не в сауне. Потом собирает клюкву. К сожалению, яблони на севере не растут, а таможенники ни одного дома не построили, коньяк отобрали, он вез друзьям, можно было только сто граммов, а куда наливать? Это он уже летит в Москву. Обижаешь, какое такси, у меня племянник в огромной корпорации, он меня на вокзал подбросил!
Видишь, какой браслет я себе купил? 
Поезд входит в полосу торговцев.
Не вызывает интереса болгарина только винницко-жмеринская бабушка-трудяга с голосом актрисы Бабановой:
- Мороженоесемачки!
Я сплю, мне на ноги ставят разные предметы. Сквозь одеяло чувствую тяжелую окружность, тяжелый прямоугольник, еще что-то тяжелое, огрызаюсь, засыпаю, просыпаюсь.
Болгарин хвастается покупками.
Внукам - кукла со взглядом трупа, кукла советского размера, но с намеком на западные формы, со свекольными волосами, в мертвенно-лиловом платье.
В семью - набор стаканов.
Правда, оригинальный горшочек?
Небольшую поверхность горшочка активно занимает лепнина: хутор, подсолнух и дом с трубой. Верх и низ некрашеного горшка зачем-то покрыты темной глазурью, как шляпки грибов - слизью.
Соседка горшочка - поленообразная, облепленная какими-то сюжетами ваза.
На верхней полке надо мной - его свертки с покупками.
На его нижней полке - пачка желтой прессы. Мой другой попутчик, успешный украинец, организовавший полезный бизнес и в Одессе, и в Подмосковье, тоже читал именно ее.
Я не знаю, что лучше: желтая пресса или строгие газеты с новостями и аналитикой, в которые угрожающе завернуты купленные болгарином произведения искусства. Да и душа его теперь как развернутый сверток.
Я не знаю, чего я больше жду: то ли счастливой поездки для себя, то ли увидеть, как мои случайные счастливые попутчики читают случайный том Чехова. Но знаю, почему и зачем.