Я смотрела сурово, как с первой черно-белой фотографии, но втайне радовалась тебе. Мой березовый узор застыл на коре. В моих глазах рябило от твоих поступков, в твоих поступках тоже кем-то рябило. В твоих глазах и ушах рябило от моих невысказанных слов, которые я могла поэтому слагать поинтереснее, чем свои высказанные слова-крапинки:
- «Зде-е-есь бы-ы-ыл…» Твое имя врезалось в меня. Его острые зигзаги обманчиво шелестели ласковым облаком, а оно вонзилось в кору и незамедлительно нырнуло в мою древесину, наполнив ее. Ты видел, как круги на воде, забавную рябь, берестяную грамоту, а порой свое отражение – но пойми, береста растет на мне. Нацарапай себе на груди: «Здесь была береза», надолго и больно, и верь в это. Чистая береза… А, пожалуй, зачеркни «была». Раз чистая, значит, просто есть. Береза – здесь. Так и ходи. Живи. С надписью.
И тряхнула кроной. И слетел с меня желтый листок.
- Я ж легонько! Шел мимо… О!!! Смотри, какая скамейка! Она мне нравится сейчас. Ты белая, но…
Я затряслась:
- Я белая. Чистая. Вот надпись, что ты здесь был. Твое имя всплыло крапинками на коре по всему стволу. И накрахмаленно застыло. Я вся в родинках твоих мыслей о жизни. Они вместе смотрят на тебя. Сотрешь родинки?
Родинки скукожились.
- Береза-березка-березонька, он придет к тебе! Он, «здесь-был-Жора». Аркадий. Петя, Вася, мужчина хороший! И напишет. Здесь был. Здесь есть. Ты стройная!
Нет, ты не понял. Я белая. Чистая:
- Но я же белая. Чистая. Для того чтобы ты начертал: ты здесь. Ты. Для того чтобы покрыться родинками твоих мыслей о жизни и вознести их высоко на своей бересте.
Ты не понял. Ветки сникли.
- Мы не договаривались, что ты покроешься пятнами. Веточки подними. Пожалуйста. Пойдет дождь – не трясись: траву забрызгаешь. Не дави на меня. Я устал.
Я зашумела:
- Мы не договаривались, что я береза? В дождь я плачу, на ветру шепчу. Сейчас ветер. Я светлая. Так что и без ветра могу шептать.
Я завязалась узлом, но ты не увидел.
- Светлая - вот и молодец! Жора придет.
Я подпрыгнула:
- Но я не банный веник! Я не расту развратно – ни по три ствола, ни где ходит много людей. Ты чертил свое имя холодной ветреной зимой – зачем? Чтобы я не белела, чтобы я оттирала его с себя, чтобы я не скучала, пропитываясь им, и ждала новых имен – выше, ниже? Ты падал в снег – и по твоим нервам пробегал березовый сок. Пробегал. Березовый. Серебряный. Ты увидел: я белая, и не стал продолжать. А крапинки твоего имени уже набултыхались по годовым моим кольцам и центробежно спешили наружу. Ты почувствовал это. Когда липа отцвела. Мягкая сердцевина, густая тень, мокрая кора – тебе было интересно шифровать черным по ее черному, и мысли были неважны, и слова на словах разлюблены. Где, кто, что? Я запестрела твоими письменами – ты читал их. Липа чернела сплошными словами – своими, не твоими. Ты и их читал, дыша сладкой хищной пыльцой. Она давала ослепительную тень и жалила разбойными осами. Я белая. Прямая. Ратная. Высокая, с подробными ветками. Я не корчусь стволом под жаркие шутки. Я не городская. Я чистая. Березовый сок. Я в крапинках только твоего имени. Оно здесь. Я не могу его стереть. А если кто подойдет – как только взбредет ему написать хоть букву «З» – выкорчуюсь из земли и убегу, загребая корнями. Мое имя заблудилось в твоих нервах, как дерево в смешанном лесу. И всякий, слышишь, всякий, кто не береза, таскает в себе непереваренные имена, непонятые мысли чистых и грязнеет, сам того не чувствуя. Ведь лето ступает по тропинке темно-бурыми лужами в бриллиантовых оправах, и по кузнечику трещит у каждого в ушах.