Пол чайной ложки определить не пытались. Ею что-то черпали, ею вертели в чашке, она звенела о края, ее сжимали в руке, на дне ее сиял свет, а другою стороной били по лбу, по бежевой и по белой скорлупе – и получалась музыка. Так били, что память у ложки отшибло, и она не помнила отныне, кто родился раньше: ее столовая сестра, она сама или же ковш Большой Медведицы. И как родился – тоже не помнила. И дни рождения забыла. И как ею резали старый торт – стружки торта скручивались в завитки, похожие на барашки морских волн. Морских волн она не делала. Море ею никогда не размешивали. Волны сами как-то бились о берег всегда. Без нее. И без сахара, зачем он на берегу, ведь и о склоны ложки его крупинки стукались давным-давно – эхо сахара уже четверть века не звучит. Когда готовили жженку из кубика рафинада, ложку держали над огнем, и ей не было больно, ей было тепло, она не хотела отпускать от себя горелый темный янтарь-леденец, а сама в него не превращалась.
День за днем она летела в руке, проходила сквозь воздух и воду и застывала на клеенке кухонного стола в темноте. Ночами не шевелилась, не издавала ни звука, ни шороха. Лежала на скатерти и восстанавливала память. Вспоминала вечера, когда ею черпали вишневое варенье. Или другие вечера, когда ее дно устилал принципиально глубоководный башкирский мед, а потом она взбаламучивала этот полежавший в ней мед со уже дна чашки. Или третьи вечера, когда ее голосом говорил стакан дальнего следования. Чаще третьи, конечно.
Чайная ложка любила подребезжать в поезде, и тому было три причины: она сама, стакан дальнего следования и синий поезд, синевы коего она не отведала, физически не коснувшись ее ни в одно из своих путешествий. Под шум колес стакан ложкиным же голосом рассказывал ей, кто из него когда-либо пил. Хотя он замолкал в присутствии таможенных работников, но в другое время успевал поведать, что говорить он может только на ходу синего поезда и только когда из него не пьют – а пьют, как всегда, ложки не вынимая и прижимая всю конструкцию к щеке. Щеки крепятся на людях и существуют для устойчивости всей конструкции на бегу синего поезда, объяснял стакан. О щеках он больше не продолжал, о людях рассказывал монотонно:
– Это не люди в синем поезде, это образы жизни какие-то. То едут любители поболеть: в тюбиках мази с собой везут, показывают друг другу венозные ноги, как будто на руках нет вен, а руками капают в стакан лекарство… То едут молдаване – уставят весь стол помидорами, и я оказываюсь в красном поле. Они едят и пьют, запрокидывая голову, чтобы еда к ним с неба синего поезда сыпалась, я не хочу ни над кем висеть, но вроде не роняли ни разу, а мимо рта часто промахивались. То лежат на полках рыбаки, а я ползаю по столу и завидую: как начнут рассказывать, кто где рыбу ловил, кто на Дальнем Востоке, кто в Лиссабоне – а во мне ни разу. Тобой ведь тоже уху не ели. Вокруг свет такой – будто далеко распороли лосося и отблеск его брюха проник в брюхо синего поезда, и я стал золотистым и еще сильнее граненым, но завидую двум океанам, слева и справа. Интересно, завидуют ли они мне… А то дребезжу – и не перебивают меня. Едет человек и молчит. И тогда дребезжать хорошо, как будто поешь ему дорожную песню. Поешь – а тебя освещает солнце, фонари, свет дня между ветками, ковш Большой Медведицы.
И что? Ты весь освещен и не помнишь дня рождения ковша, то есть я не помню, то есть ты, то есть мы не помним: и как этим ковшом резали торт, и как им помешивали море, и как соленые волны набегали на сахарный берег, и из чего в ковше Большой Медведицы делали жженый сахар. И что тогда вишневое варенье? И что тогда башкирский мед? Вкусные вещи…
– Слушай, стакан, а из тебя пили парное молоко?
– Нет, я под коровой не стоял, ее в ведро доили, а что?
– Ведро… Ведро… Губы погружаются в парное молоко как в горячее облако, отсюда Млечный Путь…
– Млечный Путь… Это долгий разговор. Ну пока, ложка, – звякает стакан.
– Ага, пока, – блестит ложка.