Она думает только о любви? Нет. Она рассматривает мир. Она рассматривает мир в качестве легендарного кузнеца из фильма. В том фильме наивная девушка собиралась прихватить с собой на свидание ненужного свидетеля – кузнеца. А нашей героине кузнец не нужен. Зачем на свидании еще и кузнец!
Однако она наивная девушка. Прямая, честная, чистая. Она честно рассматривает мир боковым зрением пассажира, замечая, как в летящем мимо древесном контуре полей тонкие ветки впиваются в небо свободными перепиленными прутьями. Она открывает глаза по ту сторону вагонного стекла, просыпается в храме крытой теплицы – всемирного вокзала – и видит за стеклом ключевую фигуру: кассир, совсем не торгует билетами, объявит ее единственный поезд – а пока молчит.
Поезда еще нет.
Она ждет поезд. Ее любимый будет стремиться к ней, как тысяча пассажиров стремится к выходу. А в ней скрыто ожидание и волнение тысячи встречающих плюс готовность тысячи марафонцев – «На старт! Внимание!» Она ждет любви.
Вокруг шумит кузнец – до белого ее каления, и ни одна дата не обведена в белом календаре красным сердцем. Похожие на композицию романа «Анна Каренина» перекрытия над перронами – кузнец. Голуби под крышей – кузнец. Вокзальный шум – кузнец. Что бы ни появилось в ее жизни, оно становится назойливым кузнецом, не судьбой, не встречей с любовью.
Она может уйти с вокзала на вечеринку к друзьям. Но зачем? Ведь любимый не придет в эту уютную комнату: там просто не поместятся тысяча внутренних пассажиров, тысяча внутренних встречающих и тысяча внутренних марафонцев, и не потому, что в комнате не могут поместиться три тысячи человек, а потому что она чувствует: не то – и всё. Так зачем же ей туда идти?
Друзей не возьмешь с собой на свидание с единственным, какими бы приятными либо хорошими людьми они ни были. Не посадишь же их на скамейку, где уже будут сидеть она и любимый, не положишь же их под кровать, на которой она и любимый будут лежать. Она ответственная, и это делает ее резкой девушкой: она знает, что друзей придется когда-нибудь бросить, а людей бросать нельзя; если же бросать, то сразу, не отрубать от дружбы по одному кровоточащему куску.
Однако она общается с людьми. Ведь придет поезд, и новоиспеченной паре потребуется добывать пропитание. Тут и пригодятся знакомства, полезные связи.
Ее мучит противоречие, ведь она человек цельный. Значит, и другие – люди цельные. Значит, нельзя отсекать от людей одни лишь их полезные свойства. Дружить так дружить. Дружить – это делить радости и горести. Это вдумываться в сущность людей, стараться понять их как можно лучше. Это посвящать друзьям время. Очень много времени. А как же любимый?
Любимый не спешил или заблудился, она его не видела. Однако несколько лет назад полноценная дружба перестала ей удаваться – как будто специально, чтобы уступить ему время и место. Приходили новые люди, давали ей хороший жизненный урок и деликатно исчезали. Что за кузнецы пошли неназойливые? Она использовала их уже против своей воли.
Потом стало совсем странно. С ней решили дружить как раз те, кого хорошо бы только использовать! Она уже готова была отколоть от человеческого бока драгоценный кусочек тайного знания – но дружелюбные натуры ловко уворачивались, честно открывая ей остальную – чужую и страшную – душу и не давая подступиться к деловым секретам.
Она наблюдала.
Она думала.
Миссия кузнеца – своим присутствием мешать ей встречать любимого… или скрашивать ее одиночество до его приезда, вроде бы так.
А каким при этом будет кузнец – неважно.
Но люди вокруг нее почему-то были похожи друг на друга своими привычками и мыслями, чуждыми ей.
Всякий человек из тех, что вокруг нее, любит кованые притчи. А она не любит притчей. В притчах верховодят какие-то мудрецы – какие могут быть мудрецы, когда есть она, передумавшая тысячи дум о еще не встреченном любимом! Мудрецы клепают в конце притчей обидные и унизительные выводы. Мол, ты опоздала, мы уже сделали вывод, тебе осталось рабски следовать ему – тогда, возможно, сравняешься хотя бы с самыми простыми людьми. А зачем ей равняться, когда она и так лучше всех и именно к ней приедет любимый?
А еще каждый ее знакомый верит в доктрину о расставании – настолько верит, что непонятно вообще, откуда она узнала про свою грядущую любовь. В этой жестокой доктрине клокочет расплавленный металл, но всё равно холодно. Каждый ее знакомый считает, что юность и молодость должны быть разрушительны, что любить родителей – дурной тон, дружить с ними – тоже, жить в родительском доме нельзя, а помнить обиды, нанесенные родителями в детстве, как раз нужно. Кого любить? Себя! Всякие отвлекающие вещи почему-то важнее любви. Это странное вероучение сочетается в людях с расположением к ней.
Ей хочется сбежать от них мимо ворот, перил и изгородей на вокзал, поскорее встретить любимого и нажаловаться ему на весь неправильный мир – на кузнеца.
Родители! Как можно не считать их лучшими, непревзойденными друзьями? Она сравнивает старые фотографии счастья и мир за окном. На фотографиях любовь – за окном кузнец.
Кассир окаменел и, похоже, совсем онемел.
Любимый не едет. А вот если бы он приехал сразу? Если бы ей не пришлось так долго ждать?
Кузнец закалил ее характер… Нет, это и был ее характер, но кузнец его выковал. Он подумал почему-то, что она кисейная барышня – и выковал. Она хочет жаловаться на мир – но характер у нее всё равно закаленный.
Боже, кузнец повсюду, он живет и в ней: античные боги развлекались и воевали, а Гефест был служебным богом и мастерил – и она любит мастерить, с самого детства, поджидая любимого! Но тот же Гефест приковал Прометея – одновременно она чувствует себя Прометеем или кем-то столь же хорошим и пламенным, кого не пускают на вокзал, забалтывают, отвлекают.
Любимый приедет – или стоять ей одинокой кочергой?
Бьются кованые языки, звонят колокола. 
Колокола – литье. Она и плачет. Смягчается.